Наталья Колмогорова
ПУТЬ, УСТЛАННЫЙ ЛЕПЕСТКАМИ
Рассказ
Весенний воздух горчит.
При каждом вдохе он въедается в глотку, вызывая першение и спазм. Воздух чёрным туманом окутывает плечи, холодной тишиной звенит на дне колодца.
Такой весны Лида не припомнит! А вёсен в её жизни случилось немало... Но одно Лида знает точно – эту весну она запомнит навсегда!
У крыльца, словно чёрная метка, её поджидает первая мартовская проталина. Запах сырой земли щекочет ноздри. Лида осторожно обходит проталину, стараясь не испачкать сапог. Поднимает голову: с длинных, свисающих с крыши сосулек, срываются капли воды и, словно шрапнелью, пробивают подтаявший рыхлый снег.
Гулкий звук над головой идёт по нарастающей, и Лида, с замиранием сердца, наблюдает, как самолёт, протаранив розовое облако, берёт направление строго на запад. Снег на горизонте, в лучах заходящего солнца, отливает пурпурно-красным…
Неясный шорох за спиной вывел женщину из состояния оцепенения. Соседка баба Соня, прозванная за глаза «Сорокой», сверлит её подозрительным взглядом сквозь щель в заборе.
– Лидк, а Лидк! Звонил?
Куцая шаль на птичьей старушечьей голове повязана крест-на-крест так туго, что бабка с трудом разжимает челюсти.
– Нет, не звонил.
Лида поворачивается к Сороке спиной, чтобы уйти.
– Слыхала, вчера в Ивантеевку солдатика привезли? Говорят, сгорел заживо.
Старуха суетливо, мелко крестится.
Ноги больше не держат Лиду... Подхватив мгновенно отяжелевшее ведро с колодезной водой, она спешит в избу. Не разуваясь, опускается на стул тут же, в прихожей, подле трюмо. Поспешно жмёт на кнопку старенького телефона. Входящих звонков – ноль. Прислонившись спиной к стене, сидит долго, не раздеваясь, в сотый раз возвращаясь мыслями в тот день, когда видела сына в последний раз…
В пёстрой и разноголосой толпе мобилизованных её Степан – на голову выше многих. Он из тех, кому предстоит тяжёлый и опасный путь, усеянный не лепестками роз, а опасными лепестками-минами. Твердолобый, как отец, с горячим норовом, Степан частенько не церемонился там, где нужно было защитить слабого или наказать обидчика. Сколько раз Лиду вызывали в школу! И стыдили, и увещевали, и просили принять меры по отношению к сыну…
Лида плохо помнит, какие напутственные слова говорили призывникам в этот день. Запомнились только обрывки фраз – «специальная военная операция», «фашизм»… Господи, что это? Страшный сон или страшная правда современной жизни? Откуда взяться фашизму? Вот они, стоят перед глазами – взрослые мужики и совсем ещё мальчишки… Румяный, кровь с молоком, парень Андрей из соседнего села. Его похоронят, спустя пару месяцев после призыва. А на руках жены останется двое, совсем ещё маленьких, ребятишек…
Мобилизованные напоминают лицедеев из балагана, одеты все вразнобой – джинсы, куртки, спортивное трико, зимние ботинки, берцы. Кто-то нервно дымит сигаретой, кто-то звонит по телефону, кто-то успокаивает плачущую мать.
– Не пущу! Не имеете права! Мой сын болен! Вот справка! – Седая расхристанная баба трясёт в воздухе какой-то бумажкой.
– Мама, не позорь меня! – Высокий детина не знает, куда спрятать глаза от стыда. Лида вот-вот заплачет…
Степан смотрит на мать в упор, и она читает во взгляде:
– Не смей делать так же. Слышишь?
Сын позвонит домой, спустя почти две недели.
Лида потеряет голову от радости:
– Сынок! Ты как? Ты где?
– Пока на учениях, ма. Я теперь – командир отделения.
– Очень трудно?
– Нормально. Ребята потихоньку привыкают, осваиваются. Правда, вчера одному пришлось заехать в зубы.
– Стёпа, ты опять за старое? За что?
– За то, что мокроту развёл! Типа, за что воюем, кому это надо?.. А так всё нормально!.. Как Барс с Ладой? Охрану исправно несут?
Полуовчарку Барса и дворнягу Ладу сын подобрал возле городской заправки, когда возвращался с вахты домой. Голодные щенки, словно новогодние ёлки, были обвешаны насосавшимися крови клещами. Кота Ерофея и кошку Марусю Степан подобрал за околицей пару лет назад… А теперь тот, кто спасал от смерти бездомных животных, волею судьбы, должен взять в руки оружие и сеять вокруг смерть! Справедливо ли это?
У Лиды от таких мыслей закружилась голова. Что такое есть «человек» и почему он не может жить в мире с себе подобными? Лида никогда и ни с кем в деревне не ссорилась. Всего-то пару раз с бабкой Соней из-за огородной межи и кустов вишни, оккупировавших её, Лидин, огород. Но эти распри – не в счёт…
Лида набирает из ведра пригоршню ледяной воды и подносит ко рту. Челюсти моментально сводит от ломоты… Вдруг некстати вспоминается случай, как Степан, будучи ещё подростком, явился домой изрядно навеселе. Лида тогда не стала ругаться, хвататься за ремень. Напротив, достала из серванта бутылку «беленькой», выставила на стол:
– Что, понравилось?
– Гы-гы-гы! – Пьяно засмеялся сын. – Прикольно!
– Может, ещё рюмочку, чтобы стало ещё прикольнее?
Похмелье у сына оказалось тяжёлым. Лида несколько раз подносила то таз, то кружку воды, то таблетку активированного угля.
– Ну что, сынок, понравилось? Может, ещё рюмочку?
– Ма-аа, ну хватит! – Сквозь рвотные позывы стонал Степан.
– Ну, хватит, так хватит.
Конечно, Лида тогда сильно рисковала! Но после того памятного случая Степана напрочь отворотило от спиртного. Иногда, правда, мог пива выпить с друзьями, но всегда в меру.
За окном низким утробным басом залаял Барс. И кого несёт на ночь глядя? Судя по собачьему лаю, идут свои, на чужих Барс реагирует иначе. Негромкий топот в сенях… Бабка Соня просунула в дверь своё согбенное тщедушное тело:
– Можно? Гляжу, свет не горит. Дай, думаю, загляну, мало ли что.
Старуха, не ожидая приглашения, сняла коричневый, потёртый на обшлагах и карманах цигейковый полушубок, размотала шаль.
– Да, Лида, дела…
Лида не хотела обижать старуху, но сил и желания разговаривать не было вовсе. Баба Соня опустилась рядом на стул. В ранних сумерках серое лицо её, похожее на сморщенное мочёное яблоко, выражало скорбную озабоченность.
– Вот ты скажи, баб Сонь, – Лида первая нарушила молчание, – неужто нельзя было обойтись без войны? Ведь Стёпка – единственный смысл моей жизни!
Сорока пожамкала сухими потрескавшимися губами:
– Моя покойная мать, бывало, говорила – «паны дерутся, у холопов чубы трещат». Знаешь, Лида, я малой девчонкой ишшо была, когда фрицев с нашей земли гнали… А теперича время совсем другое! Помню, раньше, и двери друг от дружки не запирали. Палочку али метлу к двери снаружи приставят – значит, хозяев дома нет. А как жили дружно! Особливо после войны. И хозяйство вместе, скопом подымали. А теперича што? Душу дьяволу готовы продать за нарядную тряпку али новую машину!
– Всё так, баба Соня. Оттого и горько на душе. И страшно.
– А ишшо моя бабка сказывала, будто в Святцах вычитала: мракобесие настанет, и земля-матушка от нашей непотребщины с ног на голову перевернётся!
– Ой, не пугай, баб Сонь, и так на душе кошки скребут! У Стёпки болячек разных полным-полно. Беспокоюсь, как он там – в холоде да сырости, да под пулями?
– Материнская молитва – могучая сила. Молись, Лида! Стёпка твой – славный, авось, Бог убережёт. Хочь бы и Россиюшку нашу от супостатов уберёг!
– Ты прости меня, баб Сонь.
– За шо?
– А помнишь, за вишню с тобой воевали?
– Да Бог с ней, с вишней-то, забыла давно.
И тут Сорока сделала то, чего Лида никак не ожидала: обняла и крепко прижала к своей впалой старческой груди.
– Храни, Господь, робятушек наших!
Лида с шумом вздохнула. Напряжение последних дней лопнуло, как чирей, и она, наконец, дала волю горьким слезам…
Проснулась Лида посреди ночи от того, что телефон звонил, не умолкая.
– Стёпушка! Слава Богу, жив! Когда в отпуск?.. Как – в июне?! Вроде бы, раньше обещался? Последним, после всех, придёшь? Ох, Стёпа, Стёпа! Плохо слышно!.. У кого день рождения? У командира вашего? А как вы справляли, если кругом война?
Лида слушала, не перебивая… Про то, как Степан подобрал голодного, обезумевшего от страха, пса и смастерил для него конуру. Про то, как в походных условиях научился жарить вкусные котлеты. Про то, как подкидывали они именинника в воздух, а после принятых «боевых сто грамм», горланили знакомое – «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…» В качестве подарка командиру подарили найденную на пепелище и чудом уцелевшую книгу «Сто рецептов блюд из картофеля».
– Эх, пацаны, вот вернёмся домой, всех жду ко мне в гости, в Самару! – листая книгу, улыбался виновник торжества. – Накормлю до отвала украинскими галушками, белорусскими драниками… И, конечно, печёной картошкой по-русски!
– А водка?
– А водку, за встречу, сам Бог велел.
Лида слушала, и смеялась, и плакала:
– А я тебе пельменей налепила! Мордовских, с фаршем, с лучком, с картошкой. Как ты любишь, Стёпушка!
– И я тебя, ма, – тихо сказал Степан и дал отбой.
А Лида не сомкнула глаз до самого утра…
ДОРОГА В ОДИН КОНЕЦ
Рассказ
Шансов остаться и жить, как прежде, в своей квартире практически нет. Шансов остаться в живых – ещё меньше. Город сутки бомбят плотно, по-настоящему, без передыха на сон и обед. Земля содрогается, покрываясь оспами многочисленных воронок. В ушах стоит невыносимый гул.
Алька наспех собирает чемодан, руки предательски дрожат. В первую очередь – документы и деньги, потом всё остальное. Впереди – зима, неизвестность и суровая правда жизни. Что ещё? Ах, да! Незавидный статус беженца, чужая постель, чужие люди. Дорога в один конец!
– Сынок, паспорт взял? – голос у Альки вот-вот сорвётся на самой высокой ноте.
– Взял, мам, – сын стоит в дверном проёме неподвижно, руки, как плети, безвольно обвисли. На лице – смятение и непонимание происходящего.
Алька вздрогнула – бабахнуло где-то совсем рядом. И вдруг неожиданно стихло…
Алевтина вопросительно смотрит на сына:
– Что?
– Ничего, – отвечает Лёшка бесцветным голосом и берёт из рук матери чемодан. В тяжёлой, внезапно наступившей тишине, громко лязгает замок. Чемодан – чуть ли не Алькин ровесник, покупала ещё во времена Советского Союза.
Алевтина обводит комнату прощальным взглядом… Новый, купленный около года назад, телевизор. Фотография в рамочке – Алёшка и она, Алька, первого сентября, у крыльца школы. Лица счастливые, в руках – букеты цветов.
Алька на миг задумалась: если даже в этом аду дом выстоит, то шансов вернуться назад нет. Или почти нет…
Алька не чувствует, как слёзы сами катятся из глаз. Только губам почему-то солоно.
– Ма-аам, – умоляюще смотрит Алёшка, переминаясь с ноги на ногу. Он не решается переступить порог дома первым.
– С Богом! – Алька тихо прикрывает за собой входную дверь и поворачивает ключ на два оборота.
Хорошо, что у Альки нет ни кошки, ни собаки, ни даже попугая. Что бы она делала с бедными животными? Отпустила бы на волю накануне зимы, да ещё во время войны? Нет, это на верную гибель! Алька очень любит животных, жалеет их, но график работы на железнодорожной станции, плюс частые командировки сына не позволяли держать дома даже нетребовательную к содержанию черепаху.
Алька горько усмехается собственным мыслям: люди гибнут тут и там, а она – про кошек да черепах…
Сын идёт впереди крупным шагом, Алька еле за ним поспевает, стараясь не отставать. Поток людей и машин на улице почему-то движется только в одном направлении – на север. Там – железнодорожный вокзал.
Не сегодня-завтра в город войдут те, с кем буквально вчера слушала Алька одни и те же песни, готовила одни и те же блюда, пила горилку, и, возможно, сидела за одним столом… Или это не те, а другие? Те, о которых она, Алька, толком ничего не знает? Те, что пленным выкалывают глаза и стреляют по ногам безоружных?
Алька не знает ответа на этот вопрос. Как и соседка Юлька, которая бежит сейчас, как оголтелая, к автобусу, прижимая к груди трёхлетнюю дочку. Или дядя Саша, инвалид из квартиры напротив. Старик неловко выворачивает правую протезированную ногу, торопится, боясь остаться в осаждённом городе, и, кажется, вот-вот упадёт.
Алька поднимает глаза к небу – три чёрные точки, словно три хищных птицы, высматривающих жертву, стремительно приближаются. Паника и хаос нарастают. Крики людей. Сирены автомобилей. Звон стекла. Плач детей. Запах гари. Животный страх…
Такси, автобусы, частные автомобили – всё под завязку забито людьми. Отчаяние накрывает Альку с головой. В город скоро войдут чужие. Белые-красные, красные-белые… Вчера в городе была одна власть, сегодня – другая. Альке не к месту вспомнился эпизод из фильма «Бумбараш» и нелепая песня из кинофильма – «Журавль по небу летит, корабль по морю плывёт…» Алька хохочет навзрыд, до колик в животе, слёзы катятся из глаз и крупными каплями падают на рукав пальто.
Сын смотрит непонимающе, в глазах его стынет ужас. Он трясёт Альку за плечо:
– Мама! Мама!
Алька приходит в себя.
– Тётя Аля, бежите скорее к нам! У нас как раз два места осталось в машине.
Знакомый из соседнего подъезда по имени Артём призывно машет рукой. Алёшка тянет её за рукав пальто… Думала ли когда-нибудь Алька, что будет до смерти рада прокатиться на ржавых старых «Жигулях»? Ей бы только Алёшку спасти! Она, худо-бедно, пожила своё на свете, а ему, Лёшке, надо ещё многое сделать…
Они всё-таки успели запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда. Спустя двое суток изматывающей дороги и нерадостных мыслей, оказались почти в центре России, у старых добрых знакомых. Но Алька не может спать уже три или четыре ночи – адреналин зашкаливает. Сын перенёс дорогу немного спокойнее – молод ещё, психика более гибкая.
Спустя неделю после приезда, начались Алькины мытарства по инстанциям, кабинетам, и чиновникам разных мастей.
– Паспорт российский имеется?
– Нет.
– А трудовая книжка?
– Нет.
Кто-то из чинуш недовольно поджимает губы, кто-то сочувственно кивает головой, кто-то смотрит надменно и свысока, всем видом давая понять – «зачем вы здесь? нам и своих проблем хватает». Разве могут они, чинуши, имеющие кров и стабильную зарплату, в полной мере понять тех, кто потерял всё в одночасье?
Конечно, Алька с сыном были здесь чужими, пришлыми, ненужными, и оба прекрасно это понимали, но не обижались. Разве может сытый уразуметь голодного?
Алькино настроение менялось на дню по несколько раз. На смену равнодушию и апатии вдруг приходило мимолётное желание что-то делать, куда-то бежать. Затем это желание внезапно пропадало, и надежда на «светлое завтра» сменялась отчаянием, ощущением своей ненужности и неприкаянности…
Наконец, после долгих скитаний, Лёшка смог устроиться на работу. Работа, конечно, не сахар, тяжёлая и грязная, но разве у них был выбор?
– Не раскисай, – уговаривала себя Алька. – Нам ещё повезло, мы живы! А каково тем, кто находится сейчас под обстрелами?! Кто прячется с детьми по подвалам! Кто лишился всего – друзей, родных, близких, крыши над головой! Каково им?
Судя по последним неутешительным сводкам, от Алькиного небольшого городка не осталось и половины…
А зима буквально наступала на пятки. Птицы большими стаями собирались на юг. Где-то там, на юге, осталось уютное Алькино гнёздышко. А может быть, уже и нет этого гнёздышка… Хорошо, что Алька догадалась взять тёплое пальто! Но сыну нужна зимняя обувь, тёплый свитер, шапка. Зимы в России ох как суровы!
А ещё каждый день нужно было что-то кушать. Денег катастрофически не хватало! Но Алька не плакала. Сердце словно окаменело. А ещё она не хотела расстраивать сына, Алёшка и так настрадался, не дай Бог никому…
Алька бесцельно бродила по улицам провинциального городка и не могла придумать, чем себя занять. Пожухлая листва мягко шуршала под ногами. По осеннему терпко и свежо пахли последние георгины и астры на клумбах. Алька, мысленно оглядываясь назад, не могла понять: та, прошлая её жизнь, была в самом деле или только привиделась?
Алька не заметила, как ноги сами привели её к воротам храма. Утренняя служба, видимо, закончилась, на дверях висел большой замок. Она прислонилась к витой чугунной ограде, прочла надпись – «Храм в честь святого великомученика Димитрия Солунского». Почему-то вдруг пришло ясное осознание: Небо не оставит их с сыном в беде! Как не оставит и тех, кто жаждет мира всем сердцем.
– Спаси, Господи, всех нас, неразумных!
Накрапывал мелкий дождь, и ветра совсем не было слышно. На душе стало легко и спокойно, как не бывало давно.
– Служба закончилась. Приходи, милая, завтра.
Алька оглянулась: незнакомая сухонькая старушка в тёмном платке смотрела на неё тихо и печально.
Алька кивнула в ответ и зашагала в сторону дома с таким чувством лёгкости, словно чья-то невидимая рука сняла с души непосильный груз.
ВАРЕЖКИ
Рассказ
Похоронку принесли пополудни.
Ольгуня, девка молодая и расторопная, достала из сумки документ, шмыгнула носом, отёрла варежкой иней, осевший над верхней губой.
Наталья, увидав в руках почтальонши знакомую бумагу, тяжёлым кулем повалилась в сугроб, неловко подвернув левую ногу.
Рыхлый снег принял её в объятия, будто старую знакомую. Хрустнул глухо, осев под грузным Натальиным телом.
– А-а-а! – закричала Наталья, и горячий пар повалил из её ноздрей и рта так, как будто у загнанной вусмерть кобылы. Морозный воздух подхватил надрывный крик её и далеко разнёс по обледенелой околице.
– Вставай, Наталья Егоровна, – почтальонша силилась поднять женщину, но, не удержав равновесие, плюхнулась рядом в сугроб.
Искрящийся снежный вихрь мучнистой россыпью упал на побледневшее лицо Натальи, и тут же стаял в бегущих по щекам горячих слезах.
– Айда в хату, а то простудишься, – трясла её Ольгуня, но без толку. Наталья ничего не отвечала, только смотрела, не моргая, в февральское небо серыми, с поволокой глазами. В глубине этих глаз угадывался не то небесный отсвет, не то сомнение, не то потаённая надежда.
Наталья охнула утробно, глухо, неловко перекатилась на бок и села… Вдруг слабое подобие улыбки озарило её лицо:
– Нет, Ольгуня, не могёт этого быть! Слышишь? Никак не могёт… Жив мой сын! Ошибка это, ей-богу, ошибка… Эх ты, кулёма!
Наталья выпростала руку из рукавицы, взяла у опешившей Ольгуни похоронную бумагу, сунула в карман цигейкового полушубка и, покачиваясь, побрела в сторону дома.
Ольгуня растерянно поглядела ей вслед, крепче затянула шаль, перебросила через плечо котомку и, непрестанно оглядываясь, двинулась по тропинке в противоположную сторону.
В сугробе, будто невольные свидетели случившейся драмы, остались две вмятины: одна, широкая и глубокая – Натальина, вторая поменьше – Ольгунина. Девке шёл осьмнадцатый год, и была она в самом соку. Счастье её бабье состояло в том, что перед самой войной дважды гуляла она за гумном с местным балагуром Васькой-плотником…
Дойдя до ближайшего проулка, Ольгуня оглянулась в последний раз и вдруг опрометью бросилась бежать, вспугнув сидящую на верхушке берёзы сороку. Птица тревожно застрекотала и, осыпав с веток щедрый иней, чёрной тенью метнулась прочь.
Суровый характер Натальи известен был каждому.
Жилистая, роста выше среднего, с широкой костью, имела она внешность яркую и необыкновенную. Цельный характер её обнаруживался при любом подходящем случае: правду всегда говорила в глаза, невзирая на чины и звания; в крепких крестьянских руках держала не только подворье, но и мужа своего.
Муж Наталье достался покладистый, мастеровитый, но без огонька, без искры, присущей малахольным людям. Похоронка на мужа пришла ещё по осени, в тот день, когда солнце, будто золотая печать в холодном ясном небе, подтверждало приход бабьего лета. Погода радовала душу: в палисаднике набирала ядрёности ягода калина, стаи воробышков весело щебетали, вспархивая с яблони на вишню. Вёдра с родниковой водой, стоявшие в сенцах дома, подёрнулись тонкой коростой льда. А печь в избе топилась теперь дважды – утром и вечером.
– Ты бы зашла ко мне повечерять, – звала Наталью подружка Ульяна. – Одна-то с ума сойдёшь! Степана твово, как и моего касатика, война забрала – не вернуть.
– Зайду опосля, как-нибудь, – Наталья отводила налитый горем, будто рюмка – водки до самых краёв, взгляд. – Дюже мне, подруга, некогда.
– Отчего так-то? – пытала Ульяна.
Наталья отмалчивалась…
Однажды решилась Ульяна потешить любопытство – нежданно нагрянула к овдовевшей подруге. Шагнула через порог и обомлела: в избе – жарко натоплено, а дух стоит такой, что впору вон из избы!
Воздух клубился разными ароматами: пахло ладаном, печёной картошкой, но больше всего – овечьей шерстью. Наталья, раскрасневшаяся, с горящими глазами и пылающими щеками, в цветастом переднике, вычёсывала шерсть.
– Проходи, Уля. Чайник поставлю, – Наталья отложила в сторону деревянный гребень.
Ульяна не нашлась, куда сесть. Всюду, на колченогой лавке, на кровати, на столе, большими и малыми горками лежала шерсть. Белая, словно облачко в летнем небе, и чёрная, будто грозовые тучи над селом…
На столе, ровными стопками – готовые вязанные варежки, носки, клубок со спицами, веретено…
– Батюшки-святы! – Ульяна развела руками. – Куды ж ты столько навязала?
– Знамо куда – на фронт. Зима вон какая лютая навалилась, озябнут наши ребятушки, и мой сынок Лёшенька озябнет, захворает ненароком.
– Вот оно что… Дык, и я посылку на фронт давеча собрала. Сало, чай да махру положила. Только вязать не люблю – это ты у нас мастерица!
Ульяна выбрала из общей кучи белые варежки, собралась примерить.
Внутри рукавицы что-то хрустнуло...
– Поклади на место, – приказала Наталья.
– Чегой-то там?
Ульяна, недоумённо поглядела на хозяйку, достала из варежки мятый листок.
– Письмо сыну... Да ты садись, Ульяна, чайник-то вскипел.
Ульяна вернула бумагу на место, придвинула к столу табурет.
– Тебе чай молоком побелить? – Наталья слегка приподняла широкую чёрную бровь.
– Можно и белить, а можно не белить.
Ульяна была полной противоположностью подруги. Покладистая, отходчивая, она легко могла рассмеяться и также легко могла расплакаться. Все движения души происходили в ней так быстро, так легко сменяли друг друга, словно бы погода – в капризном месяце апреле.
И сама Ульяна, в противовес смуглой и чернявой подруге – светловолоса, подвижна, небольшого роста, с приятной глазу полнотой.
– Тута варежек навязано – на всю армию хватит! – Ульяна на мгновение опустила в кипяток головку желтоватого сахара, поднесла ко рту, прищурив светло-карий глаз, с хрустом надкусила лакомство.
Наталья отставила кружку в сторону:
– Слыхала, чай? Фрица от Ржева поганой метлой погнали.
– Слыхала, как же не слыхала!
– Вот я и кумекаю, Уля… А может Лёшка мой скоро домой возвернётся?
– Оглянуться не успеешь, как возвернётся! Драпают немцы… чтоб ни дна им, ни покрышки!
Вдруг в печи, точно выстрел, громко треснуло полено. Наталья вздрогнула, взяла в руки кочергу и, отворив заслонку, пошебуршила в огненном чреве железным прутом.
– Мороз-то как ныне лютует! – вновь заговорила Ульяна.
Наталья не ответила, заворожённо глядя на разгоревшееся пламя.
В печной трубе неистово загудело, затрещало… Пламя, точно живое, разбушевалось, разыгралось, готовое вот-вот вырваться наружу. Хозяйка, опалённая жаром, в испуге отпрянула, поспешно прикрыв дверцу.
– Пойду до хаты, пока совсем не стемнело, – Ульяна поднялась. – Люди бают, волки близко к деревне приходют. У Тимофеевых курей давеча задрали.
– Ступай, Уля, да с оглядкой, – Наталья проводила подругу и накинула дверной крючок…
С того страшного дня, как принесли похоронку на сына, печь Наталья не топила, потому стужа чувствовала себя в доме полноправной хозяйкой.
Наталья вновь и вновь возвращалась к началу работы. Холодные спицы обжигали, петли соскальзывали, а закоченевшие пальцы совсем не хотели слушаться.
Иней толстым слоем укрыл окна изнутри, и что творилось там, за окном, не известно.
Слабый мышиный писк и возня в подполе не тревожили Наталью, как не тревожило чувство голода и пустой чугунок на печи. Сложив в скорбную гримасу посиневшие губы, она что-то усердно выводила на клочке бумаги, еле слышно шепча:
– Такого быть не могёт… Ошибка это… Ошибка!
Наслюнявив химический карандаш, писала снова и снова, складывая записки в каждую шерстяную варежку, пока не закончилась в доме бумага…
За последние дни Наталья сильно изменилась: под глазами – тёмные круги, возле губ – две глубокие скобы-морщины.
Сделав последнюю петлю, Наталья щёлкнула ножницами, отрезав от готовой варежки шерстяную нить, крючком протянула кончик вовнутрь, чтоб соблюсти аккуратность.
Закончив работу, тяжело поднялась, протопала валенками в чулан и вскоре вернулась с громоздким ящиком.
Одна пара, вторая, третья… Пара белая, пара чёрная… И снова белая… Стопка носков – стопка варежек…
В сенцах неожиданно хлопнула дверь.
Ульяна, едва отряхнув валенки от снега, шагнула в избу:
– Наталья!
Хозяйка, словно не слыша, не оглянулась на вошедшую, положила в посылку последнюю пару варежек, прикрыла сверху газетным листом, сказала чуть слышно:
– Вот, Уля, сыночкам моим гостинец собрала.
Ульяна, глядя на образа, перекрестилась – сын у Натальи был один-единственный… Ульяна нерешительно шагнула к столу:
– Вот и слава богу, милая, вот и слава богу… Пойдём, Наташенька, со мною.
Ульяна заботливо накинула на плечи подруги полушубок:
– А посылку твою мы завтра же отправим. Вместе на почтамт поедем, Красулю запряжём и поедем.
Она мягко подтолкнула Наталью к выходу и крепко прикрыла за собой скрипучую дверь…
Согревшись на тёплой печи, Наталья тут же провалилась в сон.
Ульяне не спалось… Засветив лампу, она долго сидела у стола, подперев голову руками и предаваясь горьким думам, прислушиваясь к ночным шорохам и к завыванию то ли ветра, то ли хищного зверя за окном.
Слёзы не один раз за вечер сбегали по её округлым щекам, быстро высыхали, и снова торили себе дорожку…
Будто что-то внезапно вспомнив, Ульяна открыла посылку, и, сунув ладонь в варежку, достала записку. На клочке бумаги, твёрдой Натальиной рукой, было выведено несколько строк. Ульяна, шевеля губами, прочла по складам:
«Сынок! Молюсь о твоём возвращении. Час победы близко. Возвращайся живым. Твоя мама».
Ульяна убедилась в своих догадках и предположениях: в каждой связанной паре, хранящей тепло женских рук, лежала точно такая же записка. И текст каждой из них оказался написанным словно бы под копирку. И адресат каждой записки оказался тем же – «На фронт. Сыну»…
Ульяна покачала головой, аккуратно сложила вещи, выключила лампу и, забравшись на лежанку, прижалась к подруге, крепко её обняв...
Утром слегка попустило.
Мороз неожиданно сдал свои позиции, и иней, отяжелев от утреннего тумана, большими белыми хлопьями полетел на землю.
Первые струйки печного дыма взвились к небу, потекли, побежали, точно струи парного молока – в подойник. И в первых проблесках зари, и в первых петушиных криках, и в протяжном мычании коровы в хлеву – всюду явственно чувствовалась близкая долгожданная оттепель.
Первая оттепель зимы сорок третьего года.