|
***
Август свернулся в чёрных антоновских косточках,
Затаившись от холода, с непривычки дрожаще-дряблого.
Я шла через сад в тонкой вязаной кофточке.
Я несла тебе самое лучшее яблоко.
Солнце явилось весною щенком, игриво кусающим пальцы, ласковым;
А сейчас постарело в усталого зверя, спешащего скрыться за ночную морозную линию.
Осенний туман по листочку на землю стаскивал,
Пряча нежные жилки в кусачем вечернем инее,
Обернув хрустящую плоть красноватых яблок в защитную белую плёнку;
Змеи ползут в свои колыбели, помня из снов, как снег заменяет дожди,
И желая улечься в объятьях травы, подобно смешному ребёнку.
Я несу тебе самое спелое яблоко, прижимая его к груди,
Спасая от спячки в земле жаркое семечко-август, в соке своём замо́ченное.
Я несу тебе самое лучшее яблоко.
Мы укусим
по очереди.
***
Мы не сядем вместе в один состав — подожду другого у старых рельс —
Как супруги, что любят своих детей, не возьмём билет на совместный рейс,
Мы не снимем квартиры в одном дворе, не прочтём любимых друг другом
книг,
Нет совместных чисел в календаре — пусть теснятся даты почти впритык —
И в одну кофейню войдя — свезло — мы на разных диванах сидим молчком.
Мы не знали, что можно лелеять злость
И любить контактом
одних зрачков.
***
Я отталкиваюсь от него, как от бортика в бассейне,
Как в детстве от трансформаторной будки, жужжащей посреди поля.
Как пчёлы от улья в ранней жаре весенней.
Как бита мяч отталкивает в бейсболе,
Как кончики пальцев — горячие стенки чашки.
Я целую его на лестнице, стоя в одних носках,
И отталкиваюсь назад — ладонями от рубашки.
Спрашивает: «Встретимся завтра?»
Завтра никак.
***
Ране был на деревне один рыбак, молодой парнишка мол, двадцать зим,
Он ловил чавычу, да много так, что в соседние села ещё возил,
Возвращался, бывало, уже под ночь, и, стуча по сопке, шептал тишком:
«Эй, старик подземный, отдай мне дочь, а не-то разрушу твой древний дом».
Вот приехал он как-то к себе в пургу, приготовил рыбы на одного;
После лёг в постель, да и слышит вдруг — кто-то с улицы тихо зовёт его.
Просто ветер, думает, ничего, просто в углях от жара свистит зола.
Только слышится снова — зовут его:
Милый, где же ты, где же ты? Я пришла.
Испугался парень, лежит — молчок, только сердце в ужасе и стучит,
Снова голос тоненький и щелчок, и настил у входа уже скрипит.
На пороге де́вица — так бледна, будто в кожу вмёрз пересвет луны,
И глаза — что рыбина чешуя, косы белые тянутся вдоль спины.
Говорит: «Тебе я отцовский дар, чтобы ты не разрушил наш древний дом».
Токмо чувствует кожей — клубится жар, а увидела рыбу над очагом,
Подняла со страху ужасный вой и сбежала, куда углядят глаза.
Парень больше дорогой не ездил той
и из лодки с рыбой не вылезал.
***
Глажу тебя пальцами под подбородком;
Море в испуге сыпучую гальку гладит:
Что, если камешки все соберут в коробку
И вместе с ними ракушки с собой прихватят,
Рыбу и крабов, песок и медуз, и нори,
Ветки кораллов, привыкших друг к другу жаться,
И увезут далеко-далеко от моря —
Как их потрогать, как запахом надышаться?
Я утыкаюсь носом в твои кудряшки,
Ты наклоняешь длинную шею в бок.
У нас полосатые хлопковые рубашки.
Полотенца на камне, скатанные в комок.
Пока я с тобой, ничего у меня не пишется.
Ни стихи, ни романы, ни письма на меил ру.
Чем быстрее ты дышишь, тем я тише и тише и
Даже думаю, что умру.
Под толщей воды запутались в тросах реи,
Море нянчит в пучине уснувший флот.
Ты будто рыбка, брошенная на берег —
Так широко в поцелуй открываешь рот.
Тебе так смешно волны в ракушке слушать,
Мне важен, скорее, узорчатый их окрас.
Если бы завтра внезапно исчезла суша,
Море бы стало сильнее, чем есть сейчас.
Галька от времени трескается на части.
Волны всё ближе к нашим ногам ползут.
Я замираю от острого чувства счастья,
И в сладком отчаянии жду,
Когда тебя заберут.
***
Мой король-королевич, мой Игорь-горе,
Мои ненависть-радость смешались в горле,
Твои пальцы сводит от острой боли,
И в плечах задрожал озноб.
Мой король-королевич, мой Игорь-княжич,
Посмотри, как холод узоры вяжет,
Посмотри на меня, посмотри, я же
Тебя тихо целую в лоб.
Я послушный ребёнок огня и стали,
Под моими мечами как будто тает
Замковьё и дворцо́вье, чужие тайны,
Королевства и короли.
Я послушный ребёнок воды и соли,
Снасти держат, как цепи, остатки воли,
Между шторма волной и топящим горем
Оттираю кровящий лик.
Мой король-королевич, мой милый мальчик
Под подушкой кинжальчик железный прячет,
Он всё ждёт момента и молча плачет,
Будто сможет меня убить.
Говорила ему «будь послушным, хватит»
И меняла доспехи на нежность платья,
А иначе за горло его хватать мне
И под досками хоронить.
Он пытался бежать, дурачок, не вышло,
Я всё вижу, чувствую, знаю, слышу,
Я всеведенье во плоти.
Он вцепляется в ножик как можно крепче,
Вытирает слёзы, тихонько шепчет:
отпусти меня. отпусти.
***
Вхожу в светлицу,
Лучина точно солнце горит.
Под ногой половица,
Вроде новая, да скрипит.
У окна тёмного
Из простыней-тряпок будто насест.
Сидит она
Улыбается
Кутью ест
Спрашивает:
У кого был так долго
Мой милый мой золотой
Отвечаю:
За лесом за речкой был
С тобой
Я тебя не видала, — смеётся, —
Глаза открыть не могла
И берёт блин с подоконника
И хлеб на углу стола
Ну ты иди, наверное, — ступаю назад
Да нет уж,
побуду с тобой.
Губы дует
Холодно мне, — говорит, —
Укрой
Пальцами стену шкрябаю
Озноб
Половицин скрип
Смотрю вниз, а доски-то гроб
А я у гроба
Внутри
[диалог или искусство подражать]
Костяничные косточки так тяжело жевать
Мягкая плоть и зубовный скрежащий треск
Если смотришь поверхностно, видишь падь
Если смотришь глубже, то видишь лес
Ветер тонкие листья на ветках вертит
Лисы вертят хвостами в прохладе нор
Чтобы чувствовать близость грядущей смерти,
Я облизывал мухомор
Горькая вязь на нёбе, как нож к грибнице,
Как тонкое лезвие рядом с осипшим горлом
Я провожу как носом ведёт лисица
От уха под твой дождевичный ворот
Я лижу у виска и кусаю мочку
Провожу-царапаю до ключиц
Мне пригодится каждый чужой кусочек
Для проращивания птиц
Для кормёжки каждой моей синички
Для грибов на косточках белый стык
Я хочу забрать себе это личико
Съесть язык
л
Раньше взгляд твой был тёплый — как плед и чай
И объятия по ночам
Были скрипки, жужжащие в унисон
Самый нежный рассветный сон
Словно солнечный, ласковый майский мёд
А теперь Антарктиды скрипучий лёд
На подлёдных пластах плещется темнота
Ледяная их корка уже не та
Разрослась по зрачку, и кристаллы — в ширь
Пробралась иголками вглубь души,
К покорённому льдистому рубежу
Не смотри на меня
Прошу
***
Сажусь назад, будто я маленькая, и дальше ждёт только что-то хорошее,
Пока с родителями едем на дачу под наутиловскую нетленку.
А ты улыбаешься мне и просишь садиться вперёд,
Чтобы гладить ладонью мою коленку.
Ты шуршишь тканью юбки, авто — шинами по мостовой,
Мимо летят подъезды, аптеки, клубы.
Я учу языки, но мне поддаётся лишь твой,
А с ним — смешливые тёплые губы.
Я хочу переехать, ты хочешь остаться так сильно,
Что нам точно недолго быть вместе, и ничего не поделать уже.
Тебе нужно квартиру побольше, мне — скорее уехать на море
И жарить в кострище на пляже морских ежей.
Собирать по отмели устриц, вскрывать их ребристые раковины
Тонким ножом, по колени в наждачной соли морского залива.
Ты хочешь как лучше, я знаю, но только вот
я хочу быть счастливой.
***
Нет противнее боли, чем боль,
Когда надтреснутым голосом молишь сжалиться.
Ты — клинок, который ранит ладонь,
Из-за пореза пальцы никак не сжимаются.
В челюсть вламывается смех,
Вламываешься — чужой — в мой дом.
Я опять смотрю на тебя снизу вверх.
То ли сон, то ли бред, и ты — в нём.
Сжимаются руки, хватая сталь,
И от страха в животе сжимается тоже.
Если хочешь сделать как лучше — оставь:
И от церковного пламени пузырится кожа,
И даже если микстура лечит,
На языке, у корня, остаётся тошнотворная горечь.
Дрожь покрывалом легла на усталые плечи.
Мне бы хотелось, чтобы всё случилось иначе.
Очень.
***
Жёсткие грани стёсаны в полукружья;
Детская мягкость в углы постепенно сточена.
Он спрашивал, отпивая из старой кружки:
Как ты, моя любимая доченька?
Я рассказывала, он улыбался всё шире.
После руку мою ладонями крепко сжал.
Я помню, как он садился в машину
И помню, как уезжал.
И, смотря ему в след, я дышала тише,
Провожая с голодной преданностью птенца.
Потому что, когда я его не вижу,
Не могу вспомнить
его лица.
|
