Константин Антонюк
Три рубашки
Рассказ
«Тройка, семерка, туз...»
А. С. Пушкин
И такое вдруг сомнение взяло Юрашека о третьем разе! Да что там сомнение, страх Божий обуял, пронял до косточек. Затрясло его.
— Эк тебя раскумошило-то, Прохоров. — Арсений Платоныч спустил ноги с мажары. — Давай-ка, братец, залазь в колесницу.
И когда дрожащий не от болезни или страха, но от предчувствий Юрашек залез на телегу, старый солдат накрыл его серой шинелькой.
— Ты, поди, сам себя не помнишь от лихоманки? Ну дык, давай, сугревайся.
Между тем под ночным июньским небом подрагивали зарницы и метался от редута к редуту, от батареи к батарее нарастающий грохот пушек.
* * *
А ведь все Юрашек помнил, от несыто-беззаботного детства до нонешнего времени, времени военного.
И бабку Евлалию, что сказки сказывала да невесомой рукой гладила его непослушные, детские еще кудри. Куда только делись те кудри заместо детства, пусть и несытого, да безмятежного и покойного?
Любимая его сказка была про три рубашки. Да и сказка ли?
Издавна ведомо, что тому, кто в рубашке народился, жизнь предстоит светлая и во всем удачливая. А Юрашек, бабка сказывала, родился не в одной, а аж в цельных трех. Что бы это значило, Евлалия и сама не ведала. Повитуха, что роды у маманьки принимала, вышла на двор небогатой крестьянской избы, задымилась с тепла на февральском морозце, оттерла рукавом испарину с лица, да и сказала:
— Ну, родичи, мальчик народился. В трех рубашках.
Бабы, кто не при деле был, заохали, чуть не в вой кинулись, а повитуха продолжила:
— Такого еще не видывала, да и от товарок не слыхала. Трижды счастливец будет.
И причитанья стихли.
Был как раз канун Георгия Владимирского.
* * *
Счастливец али нет, но был он уже никакой не Юрашек, а фурштатский рядовой Полтавского полка Юрий Прохоров. И не в глубине России в заповедных лесах да паутинах, под мычанье да кукареканье, а на самой на окраине империи, чуть ли не в Туретчине, под свист пуль да шелест ядер. Кто-то скривится — обозник. Но на войне лишних рук не бывает и всяк к своему делу приставлен.
Еще по пути из запа́сной части в Севастополь обрел Юрашек посреди бывших рекрутов определенную известность. Во всяко свободно время плел он своими крепкими, привыкшими к ремеслу руками корзинки, коробы и всякие плетенки. Раз даже шутливые лапотки сплел, только что кошке впору. Умение это сгодилось уже в Севастополе.
Только позади осталась Северная сторона, перестали качаться под ногами бревна наплавного моста через рейд, только присели с устатку в тени громады Николаевского форта, появилась группа офицеров.
И увидал Юрашек среди них своего сельского старосту. Поначалу и не понял, как тот мог очутиться посреди редутов, разодетый в генеральский мундир. Староста или вовсе не староста подходил то к одной группе солдат, то к другой, спрашивал и, махнув рукой, шел дальше.
Дошел черед и до них. Главным был тот самый сельский староста. Оказалось, дело просто — похож до зеркальности. Перевязанный солдат, покуривающий перед переходом на Северную сторону, вытянулся. Подхватились и они, те, кто еще сидел, под команду «Смирно!».
Тотлебен1 в окружении офицеров подошел ближе, сунул Юрашеку под нос маленькую корзинку-набирушку.
— Твое? Говори, не бойся.
Солдаты замерли, с любопытством глядя то на Прохорова, то на генерала.
— Мое, ваше превосходительство.
— Мне люди надобны, туры на бастионы плести. Не неволю.
— Соглашайся, Прохоров, все ж не днями на батареях бомбам кланяться, — крикнули из толпы солдат.
— Слушаюсь, — только и ответил обмерший от такого поворота в своей военной судьбе Юрашек.
— Так тому и быть. — И Тотлебен зашагал себе дальше.
Среди солдат понеслось:
— Чудо дивное, генерал солдат самолично отбирает.
* * *
Понеслись для Юрашека дальше военные дни. Военные, да на войну теперь мало похожие. Нарезать лозу, которую найти еще надобно на второй год войны. И плести, день и ночь плести здоровенные корзины без дна и крышек, называемые туры. Везти на батареи для починки разрушенных неприятельским огнем укреплений. Изделия эти были, на его взгляд, грубые, особого умения не требующие. Впрочем, затеек, как для плетенок, от него никаких не требовалось.
— За красотой не гонись, корзи на быстроту. Хранцуз да матрос аглицкий влетюхи ваши вмиг разделает. У него чугун супротив дерева. Потому чем боле туров для ремонту, тем краше. А узоров и пестроты не надобно, чай не в Парижах на ассамблеях, — приговаривал Арсений Платоныч, старый солдат из команды Прохорова.
О, видел бы эти влетюхи его дед! Юрашек порой поправлял украдкой фуражку, потому как чуял ту затрещину, от которой бы вылетел из избы на двор под дедову брань и мамкины причитанья.
Сам дед, бывало, разложит на лавке целую купу прутиков, поглядит, осенит себя крестным знамением и давай плести. И берет не абы какой прут, а именно тот, что по задумке лучшее место найдет в корзинке. Потому как если и могло достичь человеческое существо высшего мастерства в каком-либо деле, так это был его дед в плетении корзин. Вот так мастерство это исподволь передавалось внуку.
Однако изделия его господам инженерам нравились, и потому стал Юрий Прохоров через время кем-то навроде начальника. Пусть и маленьким, старшим команды корзинщиков, а все же. Изготовили в полковой кузне несколько размерных колец, и стали выходить из-под рук его команды не туры, а близнецы-братья. Дедовская наука делать красиво все ж давала о себе знать. Пусть и красивость эта была в одинаковости. Скоро пришлось Юрашеку и самому попасть на позиции.
* * *
По пути к редутам заметил Прохоров одну странность. Большая часть солдат неторопливо брела, уперев взгляды себе под ноги, будто бы опасаясь споткнуться и упасть. Разбросано окрест было немало и весьма неожиданного — от тележных колес вперемешку с расщепленными досками до чугунных ядер и солдатских ранцев. Попадались и павшие лошади, от которых на жаре смердело совсем уж невозможно. Другая часть военных, ма?лая, шла, поглядывая по сторонам, а чаще всего в небо. Юрашек глянул в нестерпимо яркий небосвод несколько раз да и перестал, глаза заслезились. Ничего интересного там не было: пылающий круг солнца, чуть заметные мазки облаков и больше ничего. Хотел было уже расспросить товарищей, отчего одни ходят очи в пол, будто стыдятся, а другие, напротив, глаз от неба не отводят, будто молятся, но разгадка оказалась скорой. Да такая, что врагу не пожелаешь.
Юрашек уже сунулся было догнать с этим вопросом далеко ушедшего Арсения Платоныча, да вдруг опередь закричали, зычно так:
— Берегись! Берегись!!!
Почти все идущие им навстречу на окрик внимания не обратили, а идущие на позиции как один встрепенулись, заглазели по сторонам, тщетно пытаясь разглядеть опасность. Те, кто в небо поглядывал, вдруг попадали, где кто был. Кто в воронку, кто в колею или какую другую земляную выемку. Опасность-то не с боков грозила, а сверху. Только до Юрашека долетел грохот пушки, как кисло запахло порохом и заскакал перед ним здоровенный шар, завертелся дьяволом, зашипел змеей. Сверкнул молнией мир вокруг него, и стало тихо-тихо, только колокольчики в ушах звенят, переливаются. Закрутило его будто в водовороте, развернуло несколько раз и шмякнуло физиономией о крымскую землю.
* * *
В себя он пришел уже возле госпитальной палатки. Где сам госпиталь находится — непонятно, где Арсений Платоныч и товарищи — неизвестно. Понял только, что сидит на земле возле входа в лазарет и слушает важного господина в белом переднике, уделанном красным снизу доверху.
— Много видел я чудес на войне, господин корзичий, а такого еще не видал. Слыхали ли вы про греческого героя Ахилла? Так вот что я вам скажу. Если бы возле него разорвалась бомба, то выглядел бы он точно, как вы. Гиппоторакс2 в клочья, а на нем ни царапины. Так и на вас, голубчик, что, несомненно, феномен войны, тоже ни царапины. При самом плачевном состоянии туалета.
Оглядел себя Юрашек, а одежа-то с чужого плеча. Спросил, голоса своего не слыша, про обмундирование.
— Полюбуйтесь, любезный, не форма, а решето форменное, — улыбнувшись каламбуру, разговорчивый от нервов врач подал ему ворох серых лоскутов, в которых с большим трудом угадывались остатки мундира.
Посмотрел Юрашек на обрывки одежды, куда ее теперь? Разве что вон, водицу, что на входе в лазарет натекла, собрать. И вдруг понял он, что не водица это с порога течет, а самая что ни на есть кровь. Русского солдата кровь.
* * *
Ох, принесли ли счастья эти три рубашки, про которые бабка Евлалия сказывала?
Если первую бомбардировку Севастополя Юрашек не застал, то первый штурм видел своими собственными глазами.
Город уже сутки щурился всполохами, принимая все: ядра, бомбы, гранаты и ракеты. Бастионы цвели клубами порохового дыма, сверкали вспышками попаданий и ответного огня.
Очередную партию туров Прохоров доставлял еще затемно. Оно вроде как риску меньше выходило, хотя, как меньше — грохотало по всей линии обороны почитай беспрерывно.
Когда в сумерках Юрашек привез на шестую батарею полную мажару туров, взамен порушенных неприятельскими ядрами, была минута затишья. Верно угадал Прохоров со временем, когда лучше всего появиться на батарее. С востока едва заметно заалела акварельная полоска рассвета. Чуть заметно тянуло по позиции запахом моря, табаком.
Редко-редко бахнет неприятельская пушка. Через время лениво ахнет в ответ пушка на одной из батарей.
— Чего-то будет, — рассуждал тем временем Арсений Платоныч. — Неспроста страсти-то такие.
Имел он в виду неожиданный и жестокий обстрел, жуткую сумятицу гражданских лиц у моста на Северную сторону, гибель людей и разрушение построек. Знамо дело, насмотрелись за сутки ужасов. Юрашек подернул плечами. Их дело маленькое, фурштатское, изготовить туры да на батарею привезти. Спокойная минута нежданно обнаружила, что ничего так не тяготит, не высасывает из человека силы физические и психические, как война. Присел он на край разломанного ядрами лафета, да и заснул, сморил-таки его сон.
А проснулся от грохота, не понимая спросонья, что происходит. Небо было серым, вокруг гремело. Стреляли пушки, стреляли ружья. Творилось невообразимое.
Вот тогда Юрашек страху натерпелся. Бросился он было к телеге за ружьем, да лежало оно на дне мажары, заваленное корзинами.
Треск выстрелов нарастал, сумятица, позиции заволокло дымом. Юрашек выбрасывал на землю туры, тщетно пытаясь найти ружья, так опрометчиво сгруженные в телегу. Пальба внезапно стихла, он, держа в руках тур, обернулся, стараясь рассмотреть, что происходит.
Прямо из клубов дыма на него выскочил невиданный человек. Красные шаровары перепачканы землей, на затылке чудом держащаяся шапочка неясного цвета, вроде тоже красного. На теле что-то вроде синего жакета, расшитого красным узором с белой латкой на одном из лацканов. Позади Прохорова кто-то истошно закричал:
— Турка! Турка, братцы!
— Еn avant!3 — крикнул турка, оскалился и ткнул раззявившего рот Юрашека ружьем. Штык, скользнув по лозе тура, которым почти успел заслониться Прохоров, ткнулся в грудь и обломился. Боли он не почувствовал, но от толчка опрокинулся наземь, а нападавший, замахнувшийся было во второй раз, отлетел в сторону от удара банником. Но за ним полезли на батарею другие.
Рев воцарился над батареей. Крики раненых, выстрелы, брань. Все громче слышалась французская речь, и Юрашек неожиданно понял, что батарея вот-вот будет захвачена неприятелем. Телега с ружьями да не нужными нынче корзинами осталась где-то в стороне, и найти ее не было никакой возможности. Туманными силуэтами пронеслись по склону выше несколько солдат. Один из них вскинул было ружье, но, разглядев серый фурштатский мундир, крикнул:
— Ретираду прокричали, айда с нами.
Прохоров пристроился чуть позади.
Не успели они пройти и сотни метров, как навстречу им выскочил всадник на белой лошади. Солнце играло на генеральских эполетах, а из-за папахи казался генерал невиданного роста. Конь гарцевал на месте, роняя клочья пены.
— Стой, стой, благодетели мои! Назад, в штыки! Дивизия на подходе!
И оробевшие было солдаты ринулись обратно.
Вот как отбили батарею обратно, Прохоров помнил весьма смутно. Постоял возле перевернутой мажары, подобрал ружья. Смотрел на убитых, что лежали вповалку, и земли не было видно.
— А вишь, как вышло-то. Сам тур скорзинил, сам им и оборонился, — окутываясь дымом из трубки, все приговаривал Арсений Платоныч. — Небось, когда дед уму-разуму учил, противился. А дедова наука жизнь спасла.
Юрашек слушал его вполуха, потому как точно знал, что удар зуавского штыка прошел мимо корзины и никак не задержался. Он помнил лезвие, точно ткнувшее его в грудь. Это все рубашка. Выходило по всему — вторая по счету.
Проходя мимо сидящих на земле раненых, увидел Прохоров и того самого, что ткнул его штыком. Надо же, живой. Турка сидел с перемотанной тряпками головой, покуривал и скалился на солдат. А увидев Юрашека, выпучил глаза, попятился, выронив трубку и тыча в него пальцем:
— Tu as le cul bordé de nouilles4.
Часовые, охранявшие немногочисленных пленных, засмеялись.
— Да ты, братец, зуава застраховал. А ведь они не из пужливых.
* * *
Несмотря на то, что первый штурм города отбили, возить туры на бастионы становилось все рискованней и рискованней. И раза не было, чтобы по пути на позиции или обратно кого-то на глазах Прохорова не убило и не ранило.
Когда доставляли партию туров на третий бастион, их лошадь внезапно попыталась встать на дыбы, прямо так, запряженная. Только уж было хотел Прохоров заругаться, как присела она на задние ноги, да и завалилась на бок — сражена наповал. А путь предстоял в гору, да делать Юрашеку было нечего. Поволокли они с товарищем мажару в гору, к третьему бастиону.
Обгоняя, мимо них верхом проехали трое на лошадях. Юрашек так умаялся, что не сразу распознал в словах всадников фамилию Нахимов. Неужто довелось самого Нахимова увидеть, подивился Прохоров. Даст Бог, встретятся на батарее.
На самом бастионе пули шлепались гуще. С глухим стуком в мешки, уложенные поверх валганга5, с костяным треском в туры, с коротким шипеньем в канаты, что прикрывали орудийные амбразуры.
Нахимов, сам невысокий, переходил от одного орудия к другому. Возле крайнего что-то долго втолковывал расчету. Через минуту орудие выстрелило в сторону английских позиций. Ружейная стрельба поутихла. Невольно скованные этой опасностью расчеты заметно повеселели.
Юрашек только выгрузил последний тур, как услышал:
— Куда вы, ваше превосходительство?
Нахимов стоял на вершине редута, всматриваясь в неприятельские позиции. Побледневший адъютант полез к тому наверх. Тут Юрашек вспомнил, что он-то навроде как заколдованный. Стать перед Нахимовым — и тому пули не страшны.
Оробел. То ли от страха, вполне объяснимого, то ли от смущения. Шутка ли, со своим фурштатским рылом к адмиралу сунуться? Сделал шаг, другой. И тут ноги словно приморозило.
А вдруг не сработает бабкина сказка в третий раз? Пошел было снова, остановился. Опять сделал шаг. Перед глазами неслись картины взрыва, блестел штык зуава. Адмирал неожиданно дернул головой, фуражка слетела, а от англичан треснул выстрел.
Все на бастионе охнули разом. Нахимов на мгновенье выпрямился, натянулся, словно тетива, и тут же обмяк, пустив себя в бессмертие. Пал на руки подхвативших его офицеров и солдат. Так и не дошедший до Нахимова Юрашек остался стоять, оглушенный произошедшим и своей нерасторопностью.
* * *
И все два месяца c известия о кончине командующего до самого отступления из пылающего города Севастополя точила Юрашека мысль о том, как человек Божий подвержен сомнениям, страхам и суеверию всякому.
Ведь на што ему теперь третья рубашка, третья удача? Быть может, и родился он, чтобы рубашки свои пронести сквозь леса и чащи нехоженые и спасти жизнь не свою, но чужую. Сам погибай, а товарища выручай. И если это не просто товарищ, а командир, да еще какой командир, то тем более. Тут не то, что трех удач-рубашек не жалко. Тут и трех жизней не жалко.
Тяжко было на душе у него, да что поделаешь. Куда он со своей третьей рубашкой теперь, в глухомань своей деревни. От кого спасаться? От грома-молнии да от медведя в лесу? Щипало у Юрашека в носу да в глазах мокрело.
— Ты не горюнься, Прохоров, — по-своему понял его понурую голову шагавший рядом вислоусый Арсений Платоныч. — Отобьем еще Севастополь, послужим России-матушке.
И что-то царапнуло в этой фразе сердце Юрашека, и глаза мигом обсохли.
Послужим.
А ведь в самом деле! Пусть третья рубашка не использована, да ведь немало в России достойных людей, кого защитить можно, хоть раз смерть отвести. «А ведь, пожалуй, братец, не трагедия, а наука тебе. Пусть Нахимова не уберег, но ведь есть Тотлебен, вроде как должен помнить меня». Тут у Юрашека в груди сдавило от внезапности: «А есть царь-батюшка, император. А ну как покушение?»
— То-то, — ободряюще хлопнул его по спине Арсений Платоныч, заметив вздернутый подбородок да плечи расправившиеся. — А то уши повесил, будто селедка сухопутная. Послужим еще, на наш век хватит.
И стал у Юрашека шаг легкий-легкий, как в детстве, когда взлетал словно перышко, перебирая босыми ногами перекладины на деревянной лесенке, что вела на полати над голбецом, где бабка Евлалия завсегда ему диковинные сказки рассказывала да про три рубашки-удачи напоминала. Подхватил он с земли веточку, покрутил-повертел, закрутил кольцом с подвывертами. И получилась у него диковина вроде вензеля императорского с буквой А посредине.
— Послужим, дядька Арсений, — отчего-то вовсе не по-солдатски тихо сказал шагающий Юрашек. — Послужим.
1 Граф Эдуард Иванович Тотлебен — выдающийся русский военный инженер, генерал-адъютант. Руководил инженерными работами при обороне Севастополя в Крымскую войну и при осаде Плевны в русско-турецкую войну 1877—1878 годов. — Здесь и далее прим. автора.
2 Гиппоторакс, или же анатомическая кираса, — нагрудный доспех из двух металлических пластин с выбитой на них мускулатурой мужского торса.
3 Вперед! (фр.)
4 Ты везунчик! (фр.)
5 Валганг — верхняя часть крепостного вала, спереди защищенная бруствером.