Денис Ткачук
Кони
Рассказ
Июльское утро в сельском клубе было похоже на десяток других – веснушчатый Бондаренко учил Лёху Озернова играть на баяне, Филька с Лёнькой лениво переставляли шахматы под запылившимися партийными плакатами.
– Пацаны, колхозных коней увели! Всех трёх, что в стойлах были! Рыжего и пегих – Маяка, Орлика и Дуная!
Нескладный растрёпа Митька Голиков с порога таращил глаза так, что они казались больше очков.
– Ой, полно брехать, Балабоня, до печёнок уже твои россказни достали, – беззлобно протянул долговязый темноволосый Филька, зыркнув на шестиклассника.
– Хлебом клянусь! – побожился Митька, – Саня Ерёменко на «Сто один» и «Конан» уже малых послал, скотников упредить, а меня к вам отправил.
Егор Бондаренко отставил баян. Инструмент, словно обидевшись, что-то сдавленно промычал. Если уж Голик говорит про Ерёму, значит, дело серьёзное.
– А ну де вiн?
– А у конторы нас ждёт.
Ребята наперегонки ринулись на улицу. Управление колхоза стояло чуть ближе к новому банку Терека, где днём и ночью шуршал изумрудный камыш. Ладно сбитый, невысокий Саня-Ерёма, чуть подволакивая ногу, уже шёл мальчишкам навстречу, держа руки в карманах забрызганных машинным маслом брюк. Глаза под глубоко надвинутой кепкой, обычно светлые и насмешливые, словно потемнели.
– Лёха, тырчик твой на ходу? – ещё издали крикнул Саша.
– На ходу! – прокричал в ответ Озернов.
– Гони в милицию, в райотдел, найди Бацина, пусть приезжает.
– Добро, я мигом, – и Лёха, громко топая, помчался на дальнюю улицу. Остальные остановились и обступили подошедшего Ерёменко. Колхозный водитель, недавно вернувшийся из армии, пользовался авторитетом не только у старшеклассников, но и у их отцов.
– Боня, Бондаренкин, мчись за ружьём, тебя подберём у моста через Елгу, остальные – прыгайте в ЗИЛ. Поедем до плотины, чтобы коней в сторону станиц через речку не увели.
– Как – ружьё? Зачем ружьё? – оторопел Митька и вытер нос кулаком. – Я на таковое не согласен.
– А ты как думал, всё серьёзно! Лошадей угнали наверняка бандиты-рецидивисты, чтобы кавалерийские налёты делать, как в Первой конной армии, – слегка присвистывая через дырку от выбитого зуба, протараторил рыжий Лёня Обмочевский, Он сказал это нарочито серьёзно, но глаза его смеялись. Он учился в последнем, восьмом классе сельской школы, и кое-что в жизни уже понимал.
– Я тогда топор захвачу, – процедил обычно молчаливый и серьёзный Филька, учившийся на год младше Лёньки.
– Пять минут на сборы, одна нога здесь – другая там, – тяжело махнул рукой водитель.
Через несколько минут ЗИЛ, скрипя деревянными бортами, трясясь и неимоверно пыля, ехал вдоль Елги – мимо волнующегося камыша, мимо дикого шиповника. В кузове, вцепившись в тюки сена, бултыхались четверо пацанов. Все слушали Балабоню.
– Да точно вам говорю. В Кизляре конюха колхоза Рыбалки подвешенного нашли – точнёхонько на въезде над дорогою. – Митя активно размахивал руками: в левой, поскольку он бы левша, была зажата скалка матери, и на очередной кочке он чуть не заехал Лёньке в ухо деревяшкой. – Все думали – из-за жены удавился, а потом ещё двое пропали, и тоже повешались.
– И шо з того? – скептически протянул Егор, обмахиваясь ладонью.
– Шо-шо, – передразнил Митяй и ещё раз почти попал Лёньке в голову. Обмочевский выдернул из руки Митьки скалку и кинул на доски кузова, к двум топорам и одностволке. – Потом банду накрыли! Прямо в Малой Арешевке и накрыли! Грузовик с солдатами приезжал, у кажного пулемёт и каска! А главаря в Тушиловке повязали, на пути к морю! Он сначала из дома мирошника отстреливался, потом начал ножи метать, ох и лютый был, две брови – как одна! И вот его застрелили, решето сделали, а в кармане у него список был – кого и как уже щёлкнули, кого надобно потом щёлкнуть, и там все три повешанных были!
– Вот заливаешься, как соловей, так ведь и сам поверишь! – загоготал Лёнька. – Зачем ему к морю? Куда он, в Иран поплывёт, что ли?
– А что мне брехать, я сам слышал, как баб Валя Секачёва Гришке-скотнику рассказывала…
Грузовик резко дёрнулся, тормозя, и пацаны в кузове повалились на сено. Скрипнула дверь, и Ерёма, прихрамывая, отправился к дамбе через Терек, где в будке обычно дремал охранник. Четыре пары глаз внимательно провожали каждый его шаг, о чём говорили – слышно не было, но седой сторож в тельняшке пожал плечами, покачал белой лопатистой бородой, махнул ладонью в сторону Заречного, потом – в сторону Дубовской, потом – снова в сторону Заречного. Ерёменко покивал-покивал, развернулся и пошёл к машине. Старик почесал затылок и побрёл обратно в будочку.
– Так, парни, сторож говорит, что через плотину лошадей сегодня не перегоняли. Если увидит рыжего и гнедых – задержит. Посоветовал проверить в Каржатнике, за излучиной, и ближе к разливу. Говорит, наверняка ночью будут перегонять, не днём.
Мальчишки слушали, свесившись через облезлый деревянный борт.
– А зачем им туда перегонять-то? – не понял Митяй.
– Дурень ты, в Дубовской же мясокомбинат, ох и вкусная колбаска из рыжего жеребца была бы, – расхохотался Обмочевский.
– Так нам и искать не надо, – начал канючить Митька. – Вот приведут на мясокомбинат, там милиционеры их и возьмут тёпленьких…
– Не пыли, пехота. Шукати будемо сами, там вже Озернов наверняка з патрулём приiхал, а пiзнише инши подтянутся, – протяжно проговорил Боня.
– А я чего, я ничего, – примолк Митяй и вытер нос кулаком.
Машина тряслась по грунтовке, то приближаясь к обрывистому берегу Терека, то отдаляясь. Вода бурлила вокруг песчаных намывов, менявших положение каждую неделю, местами плескалась крупная рыба, собирая с поверхности бабочек-однодневок. Солнце понемногу подбиралось к зениту, и разморённые жарой Лёнька и Егор закимарили. Не спалось только Митьке и Фильке.
– А помнишь чабана, был такой – Хрипатый, помнишь? – Балабоня, сидя на мешке, разглядывал свои ботинки.
– Ну помню. Аварец. Он мне дудку сделал, – ответил Филька.
– А чего он хрипел, знаете?
– А ти усё знаєш, – сквозь сон протянул Бондаренко.
– Конечно, знаю. Банда такая была – «Чёрный саквояж», действовали скрытно на всей территории Дагестанской АССР. Оружие и яд носили в саквояжах, во! Хотели его стадо украсть, подсыпа́ли ему в воду купорос.
– Чтобы отравить? – серьёзно спросил Филя.
– В точку! – поднял палец Митя, и глаза за очками торжественно сверкнули.
– А зачем им его травить, если стадо всё равно социалистическое, гусударственное? – переспросил Филя.
– Так Хрипатый помер бы на поле, они и угнали бы отару, – не унимался шестиклассник.
Грузовик покачивался и подпрыгивал на ухабах. Терек здесь замедлял ход, изгибался, образуя разливы. Пейзаж менялся – деревья росли гуще, много попадалось гребенщика и тутовника, в воде шумел камыш, образуя коридоры и островки – как будто бы невидимая рука аккуратными рядами высаживала его в воду, иногда подвязывая в снопы. Стебли, ярко-зелёные сверху, на полметра над водой были словно выкрашены жёлтой краской – воду разбирали на полив.
– Голик, всё тебе шайки мерещатся, – проснулся шепелявый Лёнька, и следом зевнул. – У Хрипатого фляжка была, он всю дорогу воду тут из корыта набирал, где худо́ба пьёт. А в воде этой зараза всякая конская, вот и случилося у Хрипатого заражение, полгорла искромсали, трубочку наружу вставили, с тех пор и сипел. Ходит, сипит, а что сипит – не понятно.
Машина сбавила скорость, остановилась. Жёлтые клубы пыли из-под колёс, как газовые удушливые облака, двинулись к воде, оседая на паралистнике и молочае. Казалось, даже всегда шуршащие узкие листья камыша примолкли. Развернувшись в сторону кабины, пацаны увидели, что по дороге навстречу им идут пятеро смуглых темноволосых парней – четверо босых, в истрёпанных рубашках и закатанных по колено штанах, один – в новенькой солдатской рубашке без погон и коричневых ботинках, широкоплечий, со сросшимися на переносице густыми бровями. Они тревожно и оживлённо что-то обсуждали.
– Сросшиеся брови, – пискнул Митя и осел на дно, в солому.
Незнакомцы остановились шагах в двадцати, внимательно смотрели на колхозников. Ерёма тяжело выпрыгнул из кабины, не спеша поправил на голове кепку, заложил большие пальцы за пояс и перехватил взгляд широкоплечего. Несколько секунд продолжалась молчаливая дуэль. Незнакомец напряг мышцы шеи, повёл головой, выпятил могучую грудь – настоящий атлет.
– Здорово, земляки, – начал Ерёменко, и по ровному уверенному голосу стало понятно: сейчас Саша способен на всё, что угодно.
– Здаравэй видалы, – протянул атлет с сильнейшим кавказским акцентом и сверкнул золотым зубом.
– Так, может, и наших лошадок видали, уважаемые? Рыжо́го и двух пегих жеребцов. А то вот увели из стойла под утро, непорядок.
– Нет, ничего не знаем, – сделал шаг вперёд один из босых, невысокий и чумазый, и по говору стало понятно, что он цыган.
– И не видели, и не слышали, – поддакнул другой, длинный.
– А что ж вы тут делаете? – с нажимом произнёс Ерёма.
– А место для табора ищем, – подчёркнуто-весело гаркнул один из смуглых.
– Робяты, сидим тихо, – шепнул Боня и нашарил на дне кузова одностволку.
– Из какого сэла сами-то? – повёл наступление кавказец, сделал шаг вперёд и осмотрел Сашу взглядом из-под колючих бровей. Подпевалы сделали то же самое.
– Да из Заречного, недалеко тут. Коней наших ищем, а найдём – заберём силой, – небрежно повёл головой водитель и тоже шагнул вперёд.
– Ой, друг, в другую сторону надо, ой не сюда, угнали ваших лошадёнок в Кизляр, от брата слышал, разворачиваю свою железку, – издевательски оскалил зубы цыган пониже, сделав шажок. Незнакомцы держали руки в карманах – наверняка не пустых. Но Ерёма сохранял ледяное спокойствие.
– Вот ты нас к брату и отвезёшь, землячок. У тебя, я гляжу, рыжая шерсть на брюках, будет о чём потолковать. Да, парни? – зло добавил он.
Первыми в кузове встали Филя и Лёня с топорами. За ними – икающий от страха Митька со скалкой. Последним встал Егор с дробовиком. Для убедительности он ткнул стволом в сторону опешивших чужаков.
– Идти строго по дороге перед машиной. Цацкаться не будем, – в голосе Ерёмы звякнула сталь, и он развернулся, чтобы сесть в кабину, зная, что его послушают беспрекословно.
Всю дорогу до села ехали молча. Впереди понуро брели незнакомцы, а Бондаренко держал их на мушке. Возле управления колхоза стоял незнакомый тёмно-зелёный «К-750» с коляской, мопед Лёхи Озернова и стояли стреноженными три осёдланных жеребца.
– Заходи, – крикнул Егор, спрыгнув на землю. Чужаки один за другим прошли в двойную серую дверь.
На стульях в конторе сидели Лёха, три колхозника в рабочей одежде со следами травы и капитан райотдела Бацин – гладко выбритый, в щеголеватых сапогах гармошкой – и о чём-то негромко разговаривали. Милиционер осмотрел вошедшую компанию, отложил лист протокола, карандаш, и, чуть помедлив, встал, приглаживая рукой серый китель.
– Почему их задержали, кто такие? – он повернулся к Саше-Ерёме.
– А вы гляньте, тащ капитан, у них шерсть на брючинах.
– И правда, шерсть, – безэмоционально протянул Бацин. – Задержанные, как объясните наличие следов животного происхождения на вашей одежде?
– Мы на фэрме работаэм, – откинул голову кавказец. – Лашадэй абъезжаем и пасём.
– Проверим, обязательно проверим, и лошадей ваших осмотрим, и экспертизу проведём, – всё так же ровно продолжал капитан. – Дело серьёзное. Знаете, какое наказание предусмотрено Уголовным кодексом за расхищение государственных лошадей?
Чужаки молчали.
– А надо знать, – тем же тоном продолжил милиционер. – Согласно изменениям от января 1978 года, за кражу лошадей как стратегического домашнего скота предусмотрена высшая мера наказания.
– Что? Как? Какая мерная высшая? – пухлый цыган, страшно выпучив глаза и путая слоги, сгорбился – казалось, он вот-вот упадёт на колени.
– Как эта – за лашадей выщка? – отпрянул атлет.
– Ах ты сволота воро́вская! – все дёрнулись от истошного высокого крика, и не сразу поняли, что кричит Митька. Скалка в побелевшем кулаке описала дугу перед лицами напуганных незнакомцев. Все пятеро дернулись и разом шагнули назад, к стене, не понимая, откуда столько злобы в нескладном очкарике. – Да мы вас прямо здесь расстреляем! Всё ясно ведь, умыкнули лошадей и валяют тут дурочку, ишаки карабагли́нские! Где спрятали, а ну говори!
Балабоня резко толкнул в грудь кавказца – тот не ожидал удара и отступил. Скалка влепилась в локоть невысокого цыгана – тот, коротко взвыв, тоже дёрнулся к стенке, а за ним ошарашенно отшагнули и остальные.
– Стой, стой, пощади! – завопил ромал и бухнулся на колени, защищая руками голову – Митяй так и замер с занесённой над головой деревяшкой. – Это мы, мы коней увели, мы!
Грамотами от райотдела наградили всех, а ещё каждому досталось по десять новеньких рублей. Оказалось, что это была не первая кража. Жеребцов хотели перегнать через плотину на мясокомбинат, но не смогли – сторож-старик позвонил с поста в милицию, и на плотине уже через двадцать минут дежурил наряд. Ерёменко, организовавшему розыск и раскусившему похитителей, вручили ослепительно сияющие на солнце наручные часы. Митька часто просил их посмотреть, примерял на правую руку и вздыхал:
– Эх, а я ведь мог и сам раскрыть, и часы такие заслужил бы.
Однажды Ерёма не выдержал:
– Голик, да забирай, мне не жалко. Я себе другие куплю. Бери уже, что ты мнёшься, как девка на выданье!
Митяй залился румянцем, сбитый с толку предложением.
– Нет, Саня, спасибо, я ещё заработаю. Вот, говорят, есть одна банда в Выше-Таловке…
Солдатик
Рассказ
Свечи в песке подрагивали. За упокой до сегодняшнего дня я ещё не ставил.
– ...и тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков.
Соглашаясь со священником, кадило звякнуло и закачалось на подсвечнике. Рослый служитель с густой каштановой бородой закрыл молитвенник и обратился к обступившим его разношёрстным прихожанам:
– Господь упокоит всех павших, не щадивших жизни за други своя, и будет им Царствие небесное, и прощены будут прощающие.
Спасибо, батюшка. Спасибо. Теперь я спокоен.
* * *
– Знаком «За отличие в поисковом движении» третьей степени награждается Самохин Дмитрий Викторович.
Я не ожидал услышать свою фамилию и на пару секунд застыл. Кто-то легонько подтолкнул меня сзади, чтобы я вышел из строя. Пузатый генерал-майор в зелёной куртке и кудлатой зимней шапке крепко сжал мою ладонь, протянул коробочку и удостоверение. Я перехватил их, развернулся на каблуках и произнёс как можно уверенней:
– Служу России!
Обычно награждаемые ничего не говорили. Хотя вот казак, которого награждали до меня, гаркнул «Отечеству, казачеству и вере православной», ну а я решил соблюсти воинский устав. Мне показалось, что так уместнее. Я вернулся в первый ряд, и там чья-то сильная рука дёрнула меня за локоть.
– Красава, да!
Сбоку скалился Эмин. Неухоженная борода торчала как-то наверх.
– Здоров, дружище, – ответил я и стиснул поданную руку.
– Решил подогнать тебе сюрпризец один, – товарищ что-то вложил мне в ладонь. – Отблагодарить по-братски за то, что вещички толкать помогаешь. Посмотришь, кто там.
– Спасибо, приятно!
– Я только для этого и заскочил сюда – сам знаешь, не люблю весь этот киш-миш, да. Дела надо тихо делать, – на заросшем лице мелькнула тень то ли презрения, то ли недовольства. – Потом скажешь, понравился подарок или нет, – и кавказец, весело мне подмигнув, растворился в толпе поисковиков и студентов, прокладывая путь неуловимыми борцовскими движениями.
На ладони лежал спичечный коробок. Я нажал, и из него выпал, весело звякнув, металлический солдатик с барабаном. Я сразу понял, что марширующий стройный удалец – солдат кайзеровской армии, в мундирчике о восьми пуговицах и стальном шлеме «пикельхельме». Первая мировая. Местами были видны остатки давно облезшей краски – почему-то красной и жёлтой. Подарок явно долго пролежал в земле. Возможно, это была детская игрушка погибшего, или он сам был участником Первой мировой, и взял её на фронт как талисман. Талисман не сработал.
Дома никого не было – дочь я отвёз утром в детский сад, жена на работе, я включил рабочий ноутбук и снова выудил солдатика из коробочки. Поставлю на видное место в прихожей. Ну, хорош. Где-то у меня был… Ага, вот. Я придвинул к барабанщику маленький пулемёт Максима, купленный в Волгограде. Так даже интереснее.
Завибрировал телефон. Вот и Эмин.
«Ну как тебе солдатик понравился ?)»
Сфотографировал, отправил.
«Ему не доверяй Максим , по нашим будет стрелять всех положит(»
«Хах, не положит)»
Пришедшая вечером жена была не в восторге от нового жильца.
– И откуда он здесь?
– Товарищ по поиску подарил.
– Раскопал, что ли? – Арина уколола меня серо-стальными глазами. – Я не собираюсь жить в музее. И так тесно, а тут ещё ты со своими солдатиками, погонами и камуфляжем.
Мне редко снилась война. Но этой ночью я лежал на бархане и отстреливался из «Максима» от немцев, почему-то перепачканных красными и жёлтыми пятнами. В лучах закатного солнца их было видно очень чётко: где тёмная фигура – туда и стреляешь. Ба-ба-бах, ба-ба-бах, хлопки выстрелов хлёстали по ушам. Ба-ба-бах, ба-ба-бах, прицелиться и нажать. Фигуры не падали, не отступали, двигались заторможено, только покрывались новыми пятнами краски. Ба-ба-бах, ба-ба-бах. Всё ближе, ближе.
– Блин, ты вставать будешь? – заворчала жена, перекрывая громким шёпотом вибрацию будильника. – Таня проснётся, выключи уже.
Я перевернулся с боку на спину, попытался сесть в кровати и не смог. Поясница отозвалась жгучей болью, словно я лёг на раскалённый металл. Покряхтев и помогая себе руками, всё-таки перелез через дремлющую Арину, протопал на кухню. Низ спины горел и покалывал. Кое-как съев овсянку, я сел за ноутбук и включился в рабочую пятницу.
Приём терапевта назначили на два часа. Невесомая сухонькая старушка сначала надела маску и попросила присесть на стульчике у входа. Записав симптомы и поняв, что это всё-таки не ковид, она разрешила подойти ближе и развернула стетоскоп.
– Дышите, не дышите. Вот так резко заболела спина, и всё?
– Ну да.
Потом меня пальпировали, потом мерили температуру, потом что-то ещё и ещё…
Дома перед сном я протёр ногу ваткой, пропитанной водкой, загнал холодную иглу почти до шприца и ввёл антибиотик. Провалился в тягучий, свинцовый сон, полный красных и жёлтых пятен. Я шёл куда-то через пески, почему-то тянул за собой за ногу убитого немца. Запрокинутое к небу лицо, узкое и строгое, не выражавшее никаких эмоций. На мундире расплывались багровые пятна – пулемётная очередь прошила на уровне пояса. Полузасыпанный худук. Я жадно пил солёную воду, встав на колени, и никак не мог напиться. Когда обернулся, немца уже не было. Вообще ничего не было – только гладкие чёрные кресты, тянувшиеся из песчаных холмиков к белёсому, степному небу, слово занесённому редким снежком.
Болезнь не отпускала меня и в субботу с воскресеньем. С понедельника на вторник заболела Таня. Ночью беспокойно спала, вертелась и кричала «ты кто?» Под утро вставала жена, переодевала дочь в сухую пижамку.
– Мотаешься по своим экспедициям и собраниям, сам заболел и ребёнка заразил, – шипела Арина. – Как меня достало твоё поисковое движение! Ещё раз заразу принесёшь – переедешь жить в палатку.
Я остался на больничном с дочерью. Ближе к обеду тренькнул телефон. Эмин, как всегда, начал с дела.
«Здорово Дим, как сам? Есть раритетные книжки, выставишь на продажу? Ну как обычно».
Чат наполнился фотографиями старых книг – справочник военно-морских флагов, санитарная подготовка солдат РККА, дореволюционные заговоры, что-то ещё.
«С меня причитается, сам знаешь, да, делай деньги».
Эмин прислал видео, где он показывает какие-то фотографии и открытки. На одной из мелькнувших открыток были изображены музыканты в щёгольской форме, фуражках без козырьков – трубач, кларнетист… и барабанщик.
Поясницу как будто пробило острым. В глазах потемнело, от боли я лёг на кухонный стол и, похоже, отключился – даже не понял, на несколько секунд или на несколько минут. Я снова был в жёлто-серой степи, лежал на ледяной земле лицом к небу. Моя гимнастёрка, набрякшая кровью на уровне пояса, летящий с ветром песок, забивающий глаза и ноздри. Кто-то в полевом мундире цвета «фельдграу» и островерхом шлеме тащит меня за ногу. Танин плач и крики «кто там?». Генерал, вручающий мне в наградной коробке чёрный крест, такие же кресты на его груди. Я очнулся и стёр со лба пот. Похоже, дальше будет только хуже.
«Эмин, откуда солдатик?»
«Из степей Калмыкии) Из костей немца взял. А что такое?»
«Нет, ничего, просто интересно».
Я прошаркал в прихожую. Непривычно тихая Таня слушала детское радио, что-то строила из лего и кубиков, красных и жёлтых. Фигурки солдата на полке не было, пулемёта тоже. Где? На других полках тоже нет. Неужели Арина... Поворачиваюсь, смотрю в комнату. Быстро туда. Среди лего – оловянная фигурка.
– Папа, я взяла его поиграть, он три дня живёт у меня в комнате – правда, здорово?
Три дня. Она как раз заболела три дня назад. Я взял солдата в руку. Ныла спина, ныли бока, тягуче отдавало в ноги. Что в тебе такого особенного? Почему всё так резко поменялось с твоим появлением? Дочка закашляла, закрывая рот двумя ладонями. Мне показалось, что солдатик ухмыльнулся – олово сверкнуло под откуда-то взявшимся лучом. Мстит, значит. От него надо было избавляться. Разрубить топором, утопить в Волге, закопать в землю – что угодно, только побыстрей и понадёжней. А что, если не поможет? Я без замаха, зло дёрнул рукой – и немец весело звякнул об ламинат. В этом звуке я услышал смешок – куда тебе, не возьмёшь, не справишься.
– Папа, не бросай его, это же дядя, он хочет жить.
Нет, не рубить и не топить. Вернуть к хозяину, в землю Калмыкии. Я знаю, где хоронят фрицев, это пару километров по степи от обелиска 28 Армии. Вырыть на кладбище ямку, присыпать землёй. Сто пятьдесят километров в одну сторону покрою за два с половиной, три часа, столько же обратно. Только... С кем оставить Таню? Не скрутит ли снова в машине? Вдруг отключусь на скорости и вылечу с трассы? Представил, как машина пропахивает носом землю и переворачивается, разбрасывая осколки стёкол. Чем дольше я думал, тем отчётливее чувствовал, как намокает и липнет к спине футболка. Нужно немецкое кладбище поближе. Военнопленных держали в лагере за посёлком Садовым, а где же их хоронили? Думай, думай.
Мне вспомнился сон, снившийся три дня назад. Чёрные кресты, мёртвый ганс, которого я тащил за ногу. У нас ведь есть чёрные кресты, я знаю это место.
– Доченька, одевайся.
Холодный руль обжигал пальцы. Я закутался в несколько слоёв, но это не спасало – бил озноб, лопатки сводила судорога, пылала спина. Таня в розовой зимней курточке держала на коленях жёлтый пластмассовый совочек и красное ведёрко. На старом кладбище лежал снег, и тёмные надгробия походили не то на вывернутые ступеньки, не то на рассыпанные клавиши огромного фортепиано. Каждый шаг отдавался ноющей болью. В левой руке – армейская лопатка, правая баюкала в кармане металлического солдатика. Таня топала рядом, с любопытством разглядывала обрушившееся на неё со всех сторон буйство металла и камня. С каждой плиты нас провожали удивлённые, хмурые, осуждающие взгляды. Тысячи взглядов – и ни одного равнодушного.
К участку кладбища с пленными немцами вышли минут через десять. Говорят, умерших в плену немцев было так много, что образовался котлован глубиной в три метра и диаметром метров в тридцать. Я никогда не был здесь зимой – сейчас чёрные кресты на белом дне ямы смотрелись ещё более скорбно, чем обычно. С одной стороны мощёной дорожки – они, с другой – величественный обелиск умершим в госпиталях красноармейцам с бесконечными списками. Вокруг памятника рабочий в треухе и засаленной робе устало соскребал широкой пластиковой лопатой снег, подсыпа́л песок на обледенелые участки. Мы прошли мимо дворника, спустились по еле заметным ступенькам на дно ямы немецкого кладбища, чувствуя затылком пристальный взгляд работяги. Ноги плохо слушались, каждое движение вниз отдавало в спину. Ещё немного. Короткие низкие кресты справа и слева, прямо – узкий четырёхметровый крест. Из добротного гранита, отливающего синевой; настолько тонкий для своей высоты, что, казалось, он был невесомым и парил на фоне ржавых оград.
– Папа...
Я не сразу понял, что Таня дёргает меня за руку.
– Папа, эти крестики мне снились.
Пластмассовая лопата перестаёт шкрябать по асфальту. По позвонкам ползёт предательский холодок, словно кто-то ведёт по коже ледяным пальцем. Копать мне, конечно, нельзя – рабочий опёрся на черенок лопаты и внимательно смотрит за странной парой. Идём к большому кресту. Встаю на колени прямо в снег и шепчу:
– Простите, простите меня. Я не буду вас долго тревожить.
Кладу лопатку перед собой, на бетонную опалубку обелиска, фигурку кладу рядом. За долгие годы вода наверняка проточила вокруг бетона щели в земле. Пальцами как можно более незаметно разгребаю снег, глажу землю, ищу. Таня неловко топчется рядом.
– Эй, парень!
Идёт. Пока далеко, у меня есть ещё минута. Я чуть боком, левую руку не видно. Продолжаю искать.
– Ты чего это тут?
Палец провалился под снегом в какое-то углубление.
– Не слышишь, что ли?
Ещё чуть-чуть…
Позабыл про боль, рывком встаю, стряхиваю с колен рыхлый снег, разворачиваюсь лицом к лицу.
– Я помолиться пришёл.
– А лопата зачем?
– Так снег… вокруг, – как можно более естественно развожу руки в стороны, обнимая всё кладбище. – Думал, почистить надо.
Мужик недоверчиво сверлит меня и дочь заплывшими тёмными глазами. Губы презрительно подрагивают.
– Иди, парень… в церкви надо молиться.
Я делаю шаг и понимаю, что забыл свою лопату. Иду обратно, нагибаюсь и беру её одной рукой – на удивление легко и свободно, другой рукой ловлю холодную Танюшкину ладошку. Прочь, прочь из мира мёртвых.
Запиликал телефон.
– Ты нормальный, нет? Куда больного ребёнка потащил, с дуба рухнул, что ли?..
Эти слова были настолько привычными, настолько ожидаемыми от жены, что я рассмеялся и нажал на кнопку отбоя. Арина всё равно не поймёт. Наклонился, свободной рукой подхватил дочь и крепко прижал к себе. Родная моя, теперь всё будет хорошо, ты очень быстро вылечишься. Оглядываюсь. Рабочий провожает меня взглядом. А он прав. И я уже знал, куда мы сейчас пойдём.